Сто сорок семь сипов

Размах крыльев сипа доходит примерно до двух метров восьмидесяти сантиметров. Разведите руки в стороны и умножьте почти вдвое.

И прежде всего маленькая поправка, с которой стоит познакомиться. «Нешер» еврейского языка — не та птица, что появляется на гербах и на флагах, — это хищная птица, которая ест падаль. Узнать его легко: у сипа голая шея, без перьев.

А почему шея голая? Потому что он засовывает голову внутрь, внутрь туши. Перья в этом месте оставались бы грязными; открытая кожа высыхает на солнце.

А поразительное в нём — глаза. Зрение его очень остро и обладает превосходной разрешающей способностью, и он способен различить пищу с высоты в сотни метров и с расстояния во многие километры. То есть один сип, парящий высоко, обозревает огромную площадь, почти не двигаясь с места.

И он ещё почти не машет крыльями, и это самая красивая часть. Тёплый воздух поднимается от земли столбами, и сип входит в такой столб и кружит в нём вверх без усилия. Когда он поднялся достаточно высоко, он планирует дальше, медленно, пока не найдёт другой столб и не поднимется снова. Так можно проходить большие расстояния почти без всякой энергии.

И это же причина того, что сипы не взлетают с восходом. Они ждут позднего утра, после того как земля нагрелась достаточно, чтобы создать эти столбы.

Гнездо он ставит чаще всего на обрывах, а в Негеве такие обрывы есть.

А теперь трудная часть. Население сипов в Израиле неуклонно падает, примерно на семь процентов в год. В апреле 2019 года в Израиле насчитали всего около ста сорока семи особей.

А сколько времени нужно, чтобы такое поправить? Очень много. Большая птица откладывает мало яиц и растит птенцов медленно; население, которое падает на семь процентов в год, падает гораздо быстрее, чем оно способно вырасти обратно. В этом разница между разрушить и построить, и в природе она тоже не обратна сама себе.

Сто сорок семь. Их можно пересчитать за один час, и это всё, что осталось здесь от птицы, которая была обычной. А когда птица, поедающая падаль, исчезает, на местности остаётся то, что умерло, — ровно как у гиены. Два зверя, о которых никто не любит думать, и есть те, кто убирает пустыню.